Давайте выпьем
 

Рассказ о Боге
   Стоял обыкновенный день с привкусом утомленности и безделия. Наступил простой, неминуемый, до усталости в руках и перед глазами заурядный полдень, какие обычно и случаются в не отыскавшей себя жизни. Летнее и теплое небо висело над городом. Двигаться было лень, а  проповедник  еще  и разговаривал.
   - Я пришел рассказать вам о Господе, - порадовал он.
   Он поправил клок волос, невовремя загородших от взгляда неестественно скромный, без признаков святости, светло-серого цвета лоб.
   Стадион молчал, а люди толпились. Нормальные люди за редким,  безумно редким, но оттого не менее метким исключением из погрязшей в  себе  нормальности. Например, метким исключением выдался святой проповедник Джонсон, обьездивший мир со своим словом о Боге.
   Вспотевшие тела волновались. Поговаривали, что Джонсон умеет исцелять праведных и жестоко карать грешных. Без слов,  за  счет  довлеющей  силы внутреннего стержня. Все полагали себя праведными и больными.  Пришедшие надеялись и строили планы на завтрашнее время,  хотя  по  виду  казались здоровыми. Все как один, и здесь уж без  исключений.  Особенно  щеголяли здоровой упитанностью мужчины, женщины и их дети в  первых  рядах.  Если они сумели пробиться в эти места, то могли обойтись без исцелений, могли обойтись без многого, например, без святого проповедника Джонсона.
   Рядом с ним высился столик, на котором дремотно покоился футляр  мягко-коричневого окраса. Как можно незатейливо догадаться, внутри  футляра заключался предмет. Джонсон имел о нем представление. Народ же ничего не знал и знать не хотел, радуясь собственной лукавой заинтригованности.
   Человек, между прочим, говорил: "Итак, всякого, кто  исповедует  меня перед людьми, исповедую и я перед отцом моим небесным; А  кто  отречется от меня перед людьми, отрекусь от того и я перед отцом моим небесным; Не думайте, что я пришел принести мир на землю; не мир пришел  я  принести, но меч; Ибо я пришел разделить человека с отцом его, и  дочь  с  матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку - домашние его. Кто любит отца или мать более, нежели меня, не достоин меня; и кто любит  сына или дочь более, нежели меня, не достоин меня; И кто не берет креста своего и не следует за мною, тот не достоин меня. Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради меня сбережет ее",напомнил  Джонсон внимавшим, притихшим, насупленым... В тишине он продолжил, невозмутимо и мягко: "А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в меня, тому лучше было бы, если б повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его  во глубине морской. Горе миру от соблазнов, ибо надобно  придти  соблазнам; но горе тому человеку, через которого соблазн  приходит.  Если  же  рука твою или нога твоя соблазняет тебя, отсеки их и брось от себя: лучше тебе войти в жизнь без руки или без ноги, нежели с двумя руками и с  двумя ногами быть ввержену в гиенну огненную." Джонсон говорил еще долго. Например, он заметил, слегка вздрогнув голосом: "Тогда начал он укорять города, в которых наиболее явлено было сил его, за то, что они  не  покаялись. Горе тебе, Хоразин! Горе тебе, Вифсаида! Ибо если бы в Тире и  Сидоне явлены были силы, явленные вам, то давно бы они покаялись; Но говорю вам: Тиру и Сидону отраднее будет в день суда, нежели вам. И ты,  Капернаум, до неба вознесшийся, до ада низвегнешься; ибо если бы в  Содоме явлены были силы, явленные тебе, то он оставался бы до сего дня; Но  говорю вам, что земле Содомской отраднее будет в день суда, нежели  тебе." Джонсон говорил много чего, одно серьезней другого и все невесело. Такой он был - невеселый. Зато спокойный, весомый, ЗНАЮЩИЙ...  "И  увидев  при дороге одну смоковницу, подошел к ней, и, ничего не нашедши на ней, кроме одних листьев, говорит ей: да не будет же впредь от тебя плода вовек. И смоковница тотчас засохла," - так говорил Джонсон. И внимал  народ.  - Кто не со мною, тот против Меня, - подбил он итог, подвел черту, подытожил сущее. - Что это значит? - спросил сопливый лет семи-девяти.  -  Это значит, что пришла пора отделять зерна  от  плевел,  -  строго  объяснил взрослый, - и агнцев божьих от козлищ. - Это как? - не отставал  настырный. (Он был мал, он был юн, он был еще так любопытен, - это наверняка с годами пройдет.) Пастырь посмотрел на него, как бы... Здесь нужно  найти слова, нужно искать их долго, упорно, потому что все не то, все не  так, а основная проблема - непроницаемость души. Здесь нужно сделать  признание: мы не знаем и тысячи лет не будем знать, что  думает  эта  женщина, это дерево, этот кот... Мы узнали бы, что думает дерево, этот кот и  вон та женщина, при двух, как минимум двух условиях, но  оба  неисполнимы  в нашей вселенной. Таким образом, мы выбрасываем белый флаг перед  Джонсоном, точнее перед его непрозрачностью его жизни -  мы  действительно  не знаем, как он посмотрел на сопливого. Допустим, мы можем сказать, что он посмотрел с ЛЮБОВЬЮ... или с НЕНАВИСТЬЮ. Это будет пустой звук,  колебания звуковой волны, они создадут лишний смысл - зачем? Он  мог  смотреть со страхом, надеждой, презрением, сочувствием, восхищением,  омерзением, раболепием, разочаронием, удивлением, скукой, раздражением, успокоением, просьбой, верой, неприкаянностью, обретением, тоской, чувством, отчаянием, сытостью, лихостью, подозрением, изучающе или равнодушно, с чувством патриотического любования родиной или с желанием пустоты, с  ностальгией по первой весне или по страшной болезни, с загадкой или с  интересом,  с цинизмом, если Джонсон не любит детей, с похотью, если Джонсон не  любит женщин, с меркантильными помыслыми, что было бы, конечно, самым  невероятным, с сухими слезами в темно-карих глазах или со смехом,  в  них  же, темно-карих... он мог посмотреть с расчетом, но мог посмотреть и БЕЗДУМНО, не задумываясь, просто видя какие-то формы, и все, не обращая на них должного внимания, не тратя на них секунды, отпущенные тебе до конца;  а может быть, все было так машинально, так безмысленно и  бессмысленно,  а мы, неумные, все обеспокоены его поиском; наконец,  чувства  могут  быть самые затасканные в речах, но оттого, конечно, не менее симпатичные: любовь, ненависть. Все это явно не то или по меньшей мере не  совсем  так. Разумеется, мы ничего не знаем. Разумеется, это не очень важно  для  нас (что важное - человек знает). Тем более что святой  проповедник  Джонсон больше не смотрел на ребенка.
   Он, оказывается, теперь смотрел на небо. Как будто там можно  увидеть интересное, как будто оттуда упадет машина и вывалится  из  нее  Господь Бог, как будто на земле уже все завершено. Как будто он был не рад  этой жизни. Опять сотрясение воздуха звуковыми волнами, опять неверно - Джонсон мог родиться, прожить и умереть в довольстве своей судьбой. Его могли ждать красиваца-жена, миллион американских долларов и такие же сопливые дети, хотя счастье не в любви и счастье не  в  деньгах  -  любовь  и деньги важнее счастья, спроси любого, не подтвердят, на то и любые.
   Небо висело голубым и безоблачным, каким и положено висеть небу в ясный погожий день. Достаточно молчаливым висело небо, только расплаленное солнце обжигало глаза. Перестав смотреть на него, он посмотрел на  людей - они скатились с трибун и стояли перед ним на  гладком  поле,  было  их много, и были они разные, и были они... Потные мужчины, женщины и дети в первых рядах ожидали, когда кончится пустое и когда их, лоснящихся, начнут исцелять. Любопытные глаза с пониманием поглядывали  на  столик,  на коричневый футляр, на Джонсона. - Пусть искренне верующие в Господа  нашего Исуса Христа, опустятся на колени, - наконец-то произнес Джонсон. - Грешники могут постоять.
   Человек пять робко склонилось. Остальные видели Джонсона и не понимали, что ему надо. Привычная понятливость отказала им при первом  удобном случае. - Праведники опустились, - удовлетворенно сказал он и впервые  в жизни сплюнул на землю.
   Он шагнул к столику, прикоснулся. Через  пару  секунд  Джонсон  давил спусковой крючок и автомат "узи" бился в сильных мужских руках.
   Он стрелял, держа ствол на уровне своей груди,  пока  не  перестрялял людей и не расстрелял патроны. Без эмоций загнал  следующий  комплект  и продолжал отстреливать полуголую, разодетую в шорты, паству. Пули летели на заданной высоте, жалея опустившихся на колени и самых маленьких,  неуспевших, наверное, нагрешить всласть. - Змеи, порождения ехиднины!  Как убежите вы от осуждения в гиенну? - спросил он  неразумную толпу перед тем, как равнодушная пуля закона разбила седую голову.


Copyright © 2000-2018 Asteria