Давайте выпьем
Место сдается
 

ГИБЛОЕ МЕСТО
   Много таких же, как и не я, начиная с германской кампании, ходят по
русской земле и не знают, к чему бы им такое приткнуться.
   И верно. К чему приткнуться человеку, если каждый предмет, заметьте,
свиное корыто даже, имеет свое назначение, а человеку этого назначения
не указано? И через это человеку самому приходится находить свое определение.
   И через это, начиная с германской кампании, многие ходят по русской
земле, не понимая, что к чему.
   И таких людей видел я немало и презирать их не согласен. Такой человек - мне лучший друг и дорогой мой приятель. Поскольку такой человек
ищет свое определение. И я тоже это ищу. Но только не могу найти, поскольку со мной сличаются разные бедствия, истории и происшествия.
   Конечно, есть такие гиблые места, где кроме таких, как я, и другие
тоже ходят. Жулики. Но такого страшного жулика я сразу вижу. Взгляну и
вижу, какой он есть человек.
   Я их даже по походке, может быть, отличу, по самомалейшей черточке
увижу.
   Я вот, запомнил, встретил такого человека. Через него мне тоже одна
неприятность произошла. А я в лесу его встретил.
   Так вот, представьте себе - пенек, а так - он сидит. Сидит и на меня
глядит.
   А я иду, знаете ли, смело и его будто и не примечаю.
   А он вдруг мне и говорит:
   - Ты, говорит, это что?
   Я ему и отвечаю:
   - Вы, говорю, не пугайтесь, иду я, между прочим, в какую-нибудь там
деревню, на хлебородное местечко, в рабочие батраки.
   - Ну, - говорит, - и дурак (это про меня то есть). Зачем же ты идешь
в рабочие батраки, коли я, может быть, желаю тебя осчастливить? Ты, говорит, сразу мне приглянулся наружной внешностью, и беру я тебя в свои
компаньоны Привалило тебе немалое счастье.
   Тут я к нему подсел.
   - Да что ты? - отвечаю. - Мне бы, говорю, милый ты мой приятель,
вполне бы неплохо сапожонками раздобыться.
   - Гм, - говорит, - сапожонками... Дивья тоже. Тут, говорит, вопрос
является побольше. Тут вопрос очень даже большой.
   И сам чудно как-то хихикает, глазом мне мигун мигает и все говорит
довольно хитрыми выражениями.
   И смотрю я на него: мужик он здоровенный и высокущий, и волосы у него, заметьте, так отовсюду и лезут, прямо-таки лесной он человек. И ручка у него тоже особенная Правая ручка у него вполне обыкновенная, а на
левой ручке пальцев нет.
   - Это что ж, - вспрашиваю, - приятель, на воине пострадал в смысле
пальцев то?
   - Да нет, - мигает, - зачем на войне. Это, говорит, дельце было. Уголовно-политическое дельце. Бякнули меня топором по случаю.
   - А каков же, - вспрашиваю, - не обидьтесь только, случай-то?
   - А случай, - говорит, - вполне простой: не клади лапы на чужой стол,
коли топор вострый.
   Тут я на него еще раз взглянул и увидел, что он за человек.
   А после немножко оробел и говорю:
   - Нет, - говорю, - милый ты мой приятель. Мне с тобой не по пути Курс
у нас с тобой разный. Я, говорю, не согласен идти на уголовно-политическое дело, имейте в виду Я человек, говорю, вполне кроткий, потребности у
меня небольшие. И прошу - оставьте меня в покое продолжать мой путь.
   Так вот ему рассказал это, встал и пошел.
   А он мне и кричит:
   - Ну, и выходит, что ты дурак и старая дырявая тряпка (это на меня то
есть). Пошел, говорит, проваливай, покуда целый.
   Я, безусловно, за березку да за сосну, и теку.
   И вот, запомнил, пришел в деревню, выбрал хату наибогатенькую. Зашел.
Наймусь, думаю, тут в батраки. Наверное, кормить будут неплохо. А то я
сильно отощал. И вот зашел.
   А жил-был там мужик Егор Савич. И такой, знаете ли, прелестный говорун мужик этот Егор Савич, что удивительно даже подумать. Усадил он меня, например, к столу, хлебцем попотчевал.
   - Да, - отвечает, - это можно Я возьму тебя в работники. Пожалуйста
Что другое - не знаю, может быть, ну, а это - сделайте ваше великое удовольствие - могу. Делов тут хотя у меня не много и даже чересчур мало, и
вообще работы у меня почти что нету, но зато мне будет кое с кем словечком переткнуться. А то баба моя - совсем глупая дура. Ей бы все пить да
жрать, да про жизнь на картишках гадать. Можете себе представить Так что
я тебе прямо скажу - найму не без удовольствия Только, говорит, приятный
ты мой, по совести тебе скажу, место у нас тут гиблое Народу тут множество многое до смерти испорчено Босячки всякие так и ходят под флагом
бандитизма. Поп вот тоже тут потонул добровольно, а летом, например,
матку моей бабы убили по случаю. Тут, приятный ты мой, места вполне гиблые. Смерть так и ходит, своей косой помахивает. Но если ты не из пугливых, то, конечно, оставайся.
   Так вот поговорили мы с ним до вечера, а вечером баба его кушать подает.
   Припал я тут к горяченькому, а он, Егор Савич, так и говорит, так и
поет про разные там дела-делишки и все клонит разговор на самые жуткие
вещи и приключения, и сам дрожит и пугается.
   Рассказал он мне тогда, запомнил, случай, как бабку Василису убили.
Как бабка Василиса у помойной кучи присела, а он, убийца, так в нее и
лепит из шпалера, и все, знаете ли, мимо. Раз только попал, а после все
мимо.
   А дельце это такое было:
   Пришли к ним, например, два человека и за стол без слова сели. А бабка Василиса покойница - яд была бабка.
   Ладно. Бабка Василиса видит, что смело они так сели, и к ним.
   - Вы, - говорит, - кто же такие будете, красные, может быть, или, наверное, белые?
   Те усмехнулись и говорят:
   - А ты угадай, мамаша. Ежели угадаешь, то мы тебя угостим свиным шпиком. А ежели нет, то извиняемся - на тот свет пошлем. Нынче жизнь не
представляет какойнибудь определенной ценности, а это у нас будет вроде
интересной игры, которая нас подбодрит на дальнейшее путешествие.
   Бабка Василиса испугалась и затряслась. Сначала она так сказала, потом этак.
   Те говорят:
   - Нет, не угадала, мамаша. Мы - зеленая армия. И мы идем против белых
и против красных под лозунгом "Догорай моя лучина".
   И тут они взяли бабку за руку и застрелили ее во дворе.
   И, когда это Егор Савич рассказал, я его побранил.
   - Чего ж это ты, - побранил, - за бабку-то не вступился? Явление это
вполне недопустимое.
   А он:
   - Да, - говорит, - недопустимое, сознаю, но, говорит, если б она мне
родная была матка, то - да, то я, я очень вспыльчивый человек, я, может
быть, зубами бы его загрыз, ну, а тут не родная она мне матка, - бабы
моей матка. Сам посуди, зачем мне на рожон было лезть?
   Спорить я с ним не стал, меня ко сну начало клонить, а он так весь и
горит и все растравляет себя на страшное.
   - Хочешь, - говорит, - я тебе еще про попа расскажу? Очень, говорит,
это замечательное явление из жизни.
   - Что ж, - отвечаю, - говори, если на то пошло. Ты, говорю, теперь
хозяин.
   Начал он тут про попа рассказывать, как поп потонул.
   - Жил-был, - говорит, - поп Иван, и можете себе представить...
   Говорит это он, а я слышу - стучит ктой-то в дверь, и голос-бас войти
просит.
   И вот, представьте себе, входит этот самый беспалый, с хозяином здоровается и мне все мигун мигает.
   - Допустите, - говорит, - переночевать. Ночка, говорит, темная, я боюся. А человек я богатый. Могут обокрасть.
   И сам, жаба, хохочет.
   А Егор Савич так в мыслях своих и порхает.
   - Пусть, - говорит, - пусть. Я ему про попа тоже расскажу... Жил-был,
говорит, поп, и, можете себе представить, ночью у него завыла собака...
   А я взглянул в это время на беспалого, - ухмыляется, гадюка. И сам
вынимает серебряный портсигарчик и папироску закуривает.
   "Ну, - думаю, - вор и сибиряк. Не иначе как кого распотрошил. Ишь ты
какую вещь стибрил".
   А вещь - вполне роскошный барский портсигар. На нем, знаете ли, запомнил, букашка какая-нибудь, свинка, буковка.
   Оробел я снова и говорю для внутренней бодрости:
   - Да, говорю, это ты, Егор Савич, например, про собаку верно. Это
неправда, что смерть-старуха с косой. Смерть - маленькое и мохнатенькое,
катится и хихикает. Человеку она незрима, а собака, например, ее видит,
и кошка видит. Собака как увидит - мордой в землю уткнется и воет, а
кошка - та фырчит, и шерстка у ней дыбком становится. А я вот, говорю,
такой человек, смерти хотя и не увижу, но убийцу замечу издали и вора,
например, тоже.
   И при этих моих словах на беспалого взглянул. Только я взглянул, а на
дворе:
   - У... у...
   Как завоет собака, так мы тут и зажались.
   Смерти я не боюсь, смерть мне даже очень хорошо известна по военным
делам, ну, а Егор Савич - человек гражданский, частный человек.
   Егор Савич как услышал "у... у...", так посерел весь, будто лунатик,
заметался, припал к моему плечику.
   - Ох, - говорит, - как вы хотите, а это, безусловно, на мой счет. Ох,
говорит, моя это очередь. Не спорьте.
   Смотрю - и беспалая жаба сидит в испуге.
   Егора Савича я утешаю, а беспалый говорит такое:
   - С чего бы, говорит, тут смерти-то ходить? Давайте, говорит, лягем
спать поскореича. Завтра-то мне (замечайте) чуть свет вставать нужно.
   "Ох, - думаю, - хитровой мужик, как красноречиво выказывает свое намеренье. Ты только ему засни, а он хватит тебя, может быть, топориком и
- баста, чуть свет уйдет".
   Нет, думаю, не буду ему спать, не такой я еще человек темный.
   Ладно. Пес, безусловно, заглох, а мы разлеглись, кто куда, а я, запомнил, на полу приткнулся.
   И не знаю уж, как вышло, может, что горяченького через меру покушал,
- задремал.
   И вот представилась мне во сне такая картина. Снится мне, будто сидим
мы у стола, как и раньше, и вдруг катится, замечаем, по полу темненькое
и мохнатенькое, вроде крысы. Докатилось оно до Егора Савича и - прыг ему
на колени, а беспалый нахально хохочет. И вдруг слышим мы ижехерувимское
пение, и деточка будто такая маленькая в голеньком виде всходит и передо
мной во фронт становится и честь мне делает ручкой.
   А я будто оробел и говорю:
   - Чего, говорю, тебе, невинненькая деточка, нужно? Ответьте мне для
ради бога.
   А она будто нахмурилась, невинненьким пальчиком указывает на беспалого.
   Тут я и проснулся. Проснулся и дрожу. Сон, думаю, в руку. Так я об
этом и знал.
   Дошел я тихоньким образом до Егора Савича, сам шатаюсь.
   - Что, - вспрашиваю, - жив ли? - говорю.
   - Жив, - говорит, - а что такоеча?
   - Ну, - говорю, - обними меня, я твой спаситель, буди мужиков, вязать
нужно беспалого сибирского преступника, поскольку он, наверное, хотел
тебя топором убить.
   Разбудили мы мужиков, стали вязать беспалого, а он, гадюка, представляется, что не в курсе дела.
   - Что, - говорит, - вы горохом объелись, что ли? Я, говорит, и в мыслях это убийство не держал. А что касается моего серебряного портсигара,
то я его не своровал, а заработал. И я, говорит, могу хозяину по секрету
сказать - чем я занимаюсь.
   И тут он наклоняется к Егор Савичу и что-то ему шепчет.
   Видим, Егор Савич смеется и веселится и так мне отвечает:
   - Я, говорит, тебя рабочим к себе не возьму. Ты, говорит, только народ смущаешь. Этот беспалый человек есть вполне прелестный человек. Он заграничный продавец. Он для нас же, дураков, носит спирт из-за границы,
вино, коньяк и так далее.
   "Ну, - думаю, - опять со мной происшествие случилось. На этот раз,
думаю, сон подвел. Не то, думаю, во сне видел, чего надо. А все, думаю,
мое воображение плюс горячая пища. Придется, думаю, снова идти в поисках
более спокойного места, где пища хорошая и люди не так плохи".
   Собрал я свое барахлишко и пошел.
   А очень тут рыдал Егор Савич.
   - Прямо, - говорит, - и не знаю, на ком теперь остановиться, чтоб чего-нибудь рассказывать.
   Проводил он меня верст аж за двадцать от гиблого места и все рассказывал разные разности.
   1921

Заказать выездную регистрацию брака. Выездная регистрация брака в ресторане.

Copyright © 2000-2016 Asteria