Давайте выпьем
Ростовская мебель
 

СЛУЧАЙ В ПРОВИНЦИИ
   Многое я перепробовал в своей жизни, а вот циркачом никогда не был.
   И только однажды публика меня приняла за циркачатрансформатора.
   Не знаю, как сейчас, а раньше ездили по России такие специалисты-трансформаторы. Они, скажем, выходили на эстраду, почтительнейше раскланивались с публикой, затем, убравшись на одно мгновение за кулисы, снова появлялись, но уже в другом костюме, с другим голосом и в другой роли.
   Вот за такого трансформатора однажды меня и приняли.
   Это было в революцию, в двадцатом или двадцать первом году.
   Хлеб был тогда чрезвычайно дорог.
   За фунт хлеба в Питере запрашивали два полотенца, три простыни или трехрядную гармонь.
   А потому однажды осенью поэт-имажинист Николай Иванов, пианистка Маруся Грекова, я и лирический поэт Дмитрий Цензор выехали из Питера в поисках более легкого хлеба.
   Мы решили объехать с пестрой музыкально-литературной программой ряд южных советских городов.
   Мы ехали своим "чистым искусством" заработать кусок ржаного солдатского хлеба.
   И в конце сентября, снабженные всякими мандатами и документами, мы выехали из Питера в теплушке, взяв направление на юго-восток.
   Ехали долго.
   В дороге подробно распределили свои роли и продумали программу.
   Решено было так. Первым номером выступает пианистка Маруся с легкими музыкальными вещицами. Она дает, так сказать, верный художественный тон всему нашему вечеру. Вторым номером - имажинист. Он вроде как усложняет нашу программу, давая понять своими стихами, что искусство не всегда доступно народу.
   Засим я - с юмористическими рассказами. И наконец лирический поэт Дмитрий Цензор. Он, так сказать, лаком покрывает всю нашу программу. Он создает впечатление легкого, тонкого вечера.
   Программа была составлена замечательно.
   - Товарищи! - говорил имажинист. - Мы первые в Советской России на верном пути. Мы сознательно снижаемся до масс, мы внедряемся в самую гущу. Этой программой мы докажем, что чистое искусство не пропадет. За нами стоит народ.
   Пианистка Маруся молча слушала и, для практики, пальчиками на своих коленях разыгрывала какой-то сложный мотив.
   Я покуривал махорку с чаем и печально сплевывал на пол зеленую едкую слюну.
   А поэт Дмитрий Цензор говорил мечтательно:
   - Чистое искусство народу необходимо... Нам понесут теплые душистые караваи хлеба, цветы, вареные яйца... Денег мы не возьмем. На черта нам сдались деньги, если на них ничего сейчас не купишь...
   Наконец двадцать девятого числа мы приехали в небольшой провинциальный дождливый город.
   На станции нас приветливо встретил агент уголовного розыска. Он долго и внимательно читал наши мандаты, потом взял под козырек, шутливо приветствуя этим русскую литературу.
   Он нам по секрету сообщил, что он и сам из интеллигентных слоев и что он в свое время окончил два класса местной женской прогимназии и что поэтому он и сам не прочь между двумя протоколами побаловаться чистым искусством.
   На наш литературный вечер он обещал непременно прибыть.
   Мы остановились у Марусиных знакомых.
   Первые дни прошли в необыкновенных хлопотах и в беготне.
   Нужно было достать разрешение, получить зал, осветить его и сговориться с устроителем.
   Устроитель был тонкий и ловкий человек. Он категорически уперся на своем, говоря, что чистая поэзия вряд ли будет доступна провинциальной публике, и поэтому необходимо разжижить нашу программу более понятными номерами - музыкой, пением и цирком.
   Это, конечно, очень портило нашу программу. Однако спорить мы не стали - иного выхода не было.
   Вечер был назначен на завтра в бывшем купеческом клубе.
   Тридцатого сентября, в восемь часов вечера, мы, взволнованные, сидели за кулисами в специально отведенной для нас уборной.
   Зал был набит до последнего предела.
   Человек сто красноармейцев, множество домашних хозяек, городских девиц, служащих и людей всевозможных свободных профессий ожидали с нетерпением начала программы, похлопывая в ладоши и требуя поднятия занавеса.
   Первым, как помню, выступило музыкальное трио. Затем жонглер и эксцентрик. Успех у него был потрясающий. Публика ревела, гремела и вызывала его бесконечно.
   Затем шли наши номера.
   Маруся Грекова вышла на эстраду в глухом черном платье.
   Когда Маруся появилась на сцене, в публике произошло какое-то неясное волнение. Публика приподнималась со своих мест и смотрела на пианистку. Многие хохотали.
   Маруся с некоторой тревогой села за рояль и, сыграв короткую вещицу, остановилась, ожидая одобрения. Однако одобрения не последовало.
   В страшном смущении, без единого хлопка, Маруся удалилась за кулисы.
   За ней почти немедленно выступил имажинист.
   Гром аплодисментов, крики и одобрительный гул не смолкали долго.
   Польщенный таким вниманием и известностью даже в небольшом провинциальном городе, имажинист низко раскланялся, почтительно прижимая руку к сердцу.
   Он прочел какие-то ядовитые, но неясные стишки и ушел в сильном душевном сомнении - аплодисментов опять-таки не было.
   Буквально не было ни единого хлопка.
   Третьим, сильно напуганный, выступил я.
   Еще более длительные, радостные крики раздались при моем появлении.
   Задняя публика вставала на скамейки, напирала на впереди сидящих и рассматривала меня, как какое-то морское чудо.
   - Ловко! - кричал кто-то. - Ловко, братцы, запущено!
   - Ах, сволочь! - визгливо кричал кто-то с видимым восхищением.
   Я, в сильном страхе, боясь за свою судьбу и еле произнося слова, начал лепетать свой рассказ.
   Публика терпеливо слушала мой лепет и даже подбадривала меня отдельными выкриками:
   - Ах, сволочь, едят его мухи!
   - Крой! Валяй! Дави! Ходи веселей!
   Пролепетав рассказ почти до конца, я удалился, с трудом передвигая ноги. Аплодисментов, как и в те разы, не было. Только какой-то высокий красноармеец встал и сказал:
   - Ах, сволочь! Идет-то как! Гляди, братцы, как переступает нарочно.
   Последним должен был выступить лирический поэт.
   Он долго не хотел выступать. Он почти плакал в голос и ссылался на боли в нижней части живота. Он говорил, что он только вчера приехал из Питера, не осмотрелся еще в этом городе и не свыкся с такой аудиторией.
   Поэт буквально ревел белугой и цеплялся руками за кулисы, однако дружным натиском мы выперли его на сцену.
   Дикие аплодисменты, гогот, восхищенная брань - потрясли все зало.
   Публика восторженно гикала и ревела.
   Часть публики ринулась к сцене и с диким любопытством рассматривала лирического поэта.
   Поэт обомлел, прислонился к роялю и, не сказав ни одного слова, простоял так минут пять. Затем качнулся, открыл рот и, почти неживой, вполз обратно за кулисы.
   Аплодисменты долго не смолкали. Кто-то настойчиво бил пятками в пол. Кто-то неистово требовал повторения.
   Мы, совершенно потрясенные, забились в своей уборной и сидели, прислушиваясь к публике.
   Наш устроитель ходил вокруг нас, с испугом поглядывая на наши поникшие фигуры.
   Имажинист, скорбно сжав губы, в страшной растерянности сидел на диване, потом откинул свои волосы назад и твердо сказал:
   - Меня поймут через пятьдесят лет. Не раньше. Мои стихи не доходят. Это я теперь вижу.
   Маруся Грекова тихо плакала, закрыв лицо руками.
   Лирический поэт стоял в неподвижной позе и с испугом прислушивался к крикам и реву.
   Я ничего не понимал. Вернее, я думал, что чистое искусство дошло до масс, но в какой-то странной и неизвестной для меня форме.
   Однако крики не смолкали.
   Вдруг послышался топот бегущих ног за кулисами и в нашу уборную ворвалось несколько человек из публики.
   - Просим! Просим! - радостно вопил какой-то гражданин, потрясая руками.
   Мы остолбенели.
   Тихим, примиряющим голосом устроитель спросил:
   - Товарищи... Не беспокойтесь... Не волнуйтесь... Все будет... Сейчас все устроим... Что вы хотели?
   - Да который тут выступал, - сказал гражданин. - Публика очень даже требует повторить. Мы, как делегация, просим... Который тут сейчас с переодеванием, трансформатор.
   Вдруг в одно мгновение всем стало ясно. Нас четверых приняли за трансформатора Якимова, выступавшего в прошлом году в этом городе. Сегодня он должен был выступать после нас.
   Совершенно ошеломленные, мы механически оделись и вышли из клуба.
   И на другой день уехали из города.
   Маленькая блондинка пианистка, саженного роста имажинист, я и, наконец, полный, румяный лирический поэт - мы вчетвером показали провинциальной публике поистине чудо трансформации.
   Однако цветов, вареных яиц и славных почестей мы так и не получили от народа.
   Придется ждать.
   1924


Copyright © 2000-2016 Asteria